Анатолий Приставкин (17.10.1931 – 11.07.2008) – российский писатель, автор романов, повестей и рассказов, многие из которых посвящены беспризорникам и детям, чье детство пришлось на годы войны. Его отец Игнат Петрович был плотником и краснодеревщиком, сам шил обувь для всей семьи. Маленький Толя жил вместе с родителями и сестренкой в тесной комнатушке у своих родственников. Хотя детство писателя и проходило в бедности, сам Анатолий впоследствии с большой любовью вспоминал эти годы, ведь у него была большая и дружная семья, где все ценили и поддерживали друг друга. Когда началась война, его отец ушел на фронт, откуда не вернулся, а мать вскоре умерла от туберкулеза. Мальчик остался один. С двенадцати лет он начал работать, а к пятнадцати устроился разнорабочим на аэродром в Жуковском.
Во время строительства Братской ГЭС Анатолий Приставкин присоединился к бригаде рабочих. Долгое время он провел в Сибири, совмещая труд бетонщика с обязанностями корреспондента «Литературной газеты». В свободное время мужчина занимался творчеством. В 1961 году его приняли в Союз писателей СССР.
Тема брошенного ребенка на войне проходит через все творчество Приставкина. Он ведь и сам после смерти мамы бродяжничал, жил в спецприемниках, голодал. Самым известным произведением писателя о военном детстве является повесть «Ночевала тучка золотая», написанная в 1987 году, которая сделала Анатолия Игнатьевича лауреатом Государственной премии СССР. В ней писатель рассказывает о судьбе двух мальчишек-детдомовцев, Сашки и Кольки, насильно перевезенных из Подмосковья на Кавказ. Автор размышляет над вопросом, только ли война ожесточила сердца людей, или же они сами сделали свой выбор? Анатолий Игнатьевич говорит о том, что нужно быть добрым и помогать другим, несмотря на тяжелейшие условия того времени.
В начале 1990-х годов прозаик взял на себя руководство советом независимого писательского движения «Апрель», а также вошел в состав международного комитета «Руки прочь от Каина», участники которого выступали против смертной казни. В 2002 году писатель стал лауреатом международной премии имени А. Меня «за вклад в развитие культурного сотрудничества между Россией и Германией в интересах мирного строительства Европейского дома».
Повесть «Ночевала тучка золотая»:
Плохих народов не бывает, бывают лишь плохие люди.
Как не хотелось никогда умирать, боже мой! Но только впоследствии я понял, прочтя некую научную статью, что во мне проснулся в то мгновение «ген смерти», который дан всем живым людям, но до поры до времени он себя не выявляет, а лишь в ранней юности в какую-то особую минуту… И потом уже на всю жизнь. А дети, как и я до той поры, живут, не ведая ни о чем преходящем, и потому бессмертны они.
Все любят добро, да не всех любит оно.
Едут чеченов убивать. И того, кто тебя распял, тоже убьют. А вот, если бы он мне попался, я, знаешь, Сашка, не стал бы его губить. Я только в глаза посмотрел бы: зверь он или человек? Есть ли в нем живого чего? А если бы я живое увидел, то спросил бы его, зачем он разбойничает? Зачем всех кругом убивает? Разве мы ему чего сделали? Я бы сказал: «Слушай, чечен, ослеп ты, что ли? Разве ты не видишь, что мы с Сашкой против тебя не воюем! Нас привезли сюда жить, так мы и живем, а потом мы бы уехали все равно. А теперь, видишь, как выходит…Ты нас с Сашкой убил, а солдаты пришли, тебя убьют… А ты солдат станешь убивать, и все: и они, и ты — погибнете. А разве не лучше было то, чтобы ты жил, и они жили, и мы с Сашкой тоже чтоб жили? Разве нельзя сделать, чтобы никто никому не мешал, а все люди были живые, вон как мы, собранные в колонии, рядышком живем?
Пить так пить, сказал котёнок, когда несли его топить…
С невосполнимым опозданием получаем мы правду; нехватка ее — в основе многих наших бед.
Большая Россия, много в ней красивых мест, а бардак, посудить, он везде одинаковый…
Боже мой, как жизнь коротка, и как тяжко думать и загадывать наперед, особенно когда мы уже все, все знаем…
А ведь, не скрою, приходила, не могла не прийти такая мысль, что живы, где-то существуют все те люди, которые от Его имени волю его творили.
Живы, но как живы?
Не мучают ли их кошмары, не приходят ли в полночь тени убиенных, чтобы о себе напомнить?
Нет, не приходят.
Живу хорошо, жду лучше…
Может быть, от ужасной догадки, что не ждёт нас на новом месте никакое счастье… Мы просто хотели жить…
Ответственность непосредственных виновников произвола не должна создавать у всех остальных сладостное чувство собственной безгреховности: «Мы не ведали, не понимали, были заняты другим…». «Не знали, не ведали…»? Ну так получайте…
Думаю, что все мы переживали и чувствовали себя одинаково. А мысли были такие скользящие, неясные, но вовсе не о том, что мы приехали домой и что все тут теперь наше…
А нашего — тут — были только мы сами. Мы да наши ноги, которые и всегда готовы были драпануть, случись хоть что-нибудь. Да наши души, о которых говорят, что их, то есть душ, будто бы нет…
«Я думаю, что все люди — братья», — скажет Сашка, и они поплывут далеко-далеко, туда, где горы сходят в море и люди никогда не слышали о войне, где брат убивает брата.
— Дом-то где? Где? Нету… Семью поубивали и дом спалили. Так я в свою деревню не поехал, как узнал. Приехать на такое — все равно что на кладбище поселиться! Кажен день кровью истекать. Себя убьешь…
Разве нельзя сделать, чтобы никто никому не мешал, а все люди были живые…?
Мой товарищ, мой товарищ острый нож,
Ох, да сабля ли-хо-дей-ка!
Пропадешь ты не за грош, не за грош!
Жизнь на-ша копей-ка!
Мы и не знали, что такое счастье… Мы просто хотели жить….
Я глядел по сторонам, желая выявить эту разительную перемену мира. Но все было как было: и небо, размытое к вечеру, но чистое, ни облачка. И теплые, нагретые за день травы, и запах сухой, полынный, горьковато-грустный от жесткой здешней земли. И смирная лошадь Демьяна, что паслась невдалеке, — темный силуэт на фоне гор, но не летящий, не распластанный, как на знакомой картинке, а смирно опущенный мордой вниз, — дополняла нашу идиллическую картинку. Я знал, я наверняка знал, что так не бывает, а если и бывает, то не к добру, уж слишком хорошо, чтобы потом не было еще хуже. Но именно тогда, предчувствуя всякое недобро, я впервые вдруг понял, что я живой, что я взаправду существую, а потом я умру. Это щемящее чувство скоротечности того, что я только что узнал, меня поразило на всю жизнь, как удар молнии, как осколок в самое сердце шоферицы Веры! Как не хотелось никогда умирать, боже мой! Но только впоследствии я понял, прочтя некую научную статью, что во мне проснулся в то мгновение «ген смерти», который дан всем живым людям, но до поры, до времени он себя не выявляет, а лишь в ранней юности в какую-то особую минуту… И потом уже на всю жизнь. А дети, как и я до той поры, живут, не ведая ни о чем преходящем, и потому бессмертны они.
Мы стояли перед входом в новую жизнь и не торопились туда войти.
Ночевала тучка золотая
На груди утеса-великана;
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;
Но остался влажный след в морщине
Старого утеса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко,
И тихонько плачет он в пустыне.