Булгаков Михаил Афанасьевич (03.05.1891-10.03.1940) – русский писатель, драматург, театральный режиссёр и актёр. Автор повестей и рассказов, множества фельетонов, пьес, инсценировок, киносценариев, оперных либретто.
Михаил Афанасьевич Булгаков – не только писатель с мировой известностью, но и врач, который закончил с отличием университет медицинского факультета и зарекомендовал себя «энергичным и неутомимым работником». Время начала работы Булгакова на медицинском поприще совпадают с началом Первой мировой войны.
В сентябре 1919 г. Булгаков был мобилизован в войска Добровольческой армии и отправился в качестве военного врача во Владикавказ. Позже, в Чечне, Михаил Афанасьевич служил в перевязочном отряде. В октябре—ноябре 1919 г. Булгаков участвовал в боях за Чечен-аул, был контужен в бою за Шали-аул, выходил из окружения. Пережитое Булгаковым легло в основу рассказа «Необыкновенные приключения доктора» — истории врача, мобилизованного и отправленного служить на Кавказ. На глазах героя-бактериолога разворачиваются абсурдные и кошмарные события военного времени: процесс уплотнения и мобилизации, драка чеченцев с «белыми чертями», убийства… Заканчивались записи героя-бактериолога остроумным выводом:
— В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом… Довольно! Все ближе море! Море! Море! Проклятие войнам отныне и вовеки!
Наряду со многими современниками Михаил Афанасьевич отразил события Гражданской войны в России в своих литературных произведениях: в романе «Белая гвардия», пьесах «Дни Турбиных» и «Бег», рассказе «Красная корона», либретто «Черное море» и др. В 1920-е гг. Михаил Булгаков вел дневник, в котором, помимо событий личной жизни, фиксировал многие политические события. Писатель считал, что современники находятся на грани новой войны между фашизмом и коммунизмом. Заметим, что тогдашняя советская периодика активно готовила своего читателя к тому, что в недалеком будущем случится вооруженный конфликт, в который будут втянуты СССР и страны капиталистического мира. Среди многочисленных эпитетов, используемых пропагандой, один требует особого внимания: война нового поколения, как сообщалось в газетах, будет химической. Газетные заголовки внушали читателю уверенность в том, что вскоре в России создадут «газовую ограду, в которой будет строиться новое общество». Мода 1920-х гг. на создание обществ поддержки тех или иных отраслей (химической — «Доброхим», авиационной — «Добролет» и т. д.) была высмеяна Михаилом Булгаковым в повести «Роковые яйца», где для возрождения куроводства было создано общество «Доброкур». Любопытно, что в 1920—1930-е гг. Михаилу Булгакову неоднократно приходили повестки в военный комиссариат. Так, его вызывали в декабре 1928, в феврале 1929, в октябре 1931, в ноябре 1932, в марте 1934, в марте 1937 и даже за месяц до смерти — в феврале 1940 г. В повестках, адресованных писателю, интересовались, почему он не состоит на воинском учете как «лицо медицинского состава», а также приглашали на соответствующие мероприятия в военкоматы по месту жительства. Булгаков предпочитал не являться по повесткам и отправлял в военный комиссариат объяснительные записки, в которых указывал, что в 1919 г. бросил медицину «вследствие полного отвращения» и совершенно утратил какие-либо познания в этой области. В 1929 г. за неявку Михаил Булгаков на основании судебного приказа был подвергнут штрафу (250 рублей). Повестки от военного комиссариата становились неприятными сюрпризами для писателя — в 1931 г. в одном из писем к Павлу Попову литератор сообщал:
— Собирался вчера уехать в Ленинград, пользуясь паузой в МХТ, но получил открытку, в коей мне предлагается явиться завтра в Военный комиссариат. Полагаю, что это переосвидетельствование. Надо полагать, что придется сидеть, как я уже сидел весною, в одном белье и отвечать комиссии на вопросы, не имеющие никакого отношения ни к Мольеру, ни к парикам, ни к шпагам, испытывать чувство тяжкой тоски. О, Праведный Боже, до чего же я не нужен ни в каких комиссариатах. Надеюсь, впрочем, что станет ясно, что я мыслим только на сцене и дадут мне чистую и отпустят вместе с моим больным телом и душу на покаяние!
О войне, мире и смуте…
— Михаил Афанасьевич, вы помните, когда началась та — ваша война?
— Конечно, помню. Совершенно точно могу указать момент ее появления: это было в 10 часов утра 2 марта 1917 года, когда в Киев, где я в тот момент находился, пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами — «Депутат Бубликов».
— Кто такой этот Бубликов?
— Никто в Киеве не знал. Но ручаюсь, именно эти 15 букв стали тем самым набатом истории к началу: именем этого депутата была подписана телеграмма Императора об отречении. 4 года в городе происходило такое, что никакому описанию не поддавалось. 1000 дней гремело и клокотало в самом Киеве и в окружности 20 верст точно.
— Сколько раз Киев переходил из рук в руки, считали?
— Лично я пережил 10 переворотов, всего же их было 14.
Кого только в Киеве не было: и французы, и немцы, и Петлюра, и белые… Петлюру, кстати, аж 4 раза выгоняли. Под конец зачем-то приехали польские паны, месяца полтора гуляли. Под занавес, когда в город зашла советская конница, поляки зачем-то взорвали три моста. До них все «гости» уходили из города спокойно, разве что шестидюймовыми слегка со Святошино палили на прощание.
— Чем вы занимались, как выживали?
— Работал врачом — тем, на кого и учился. Сперва работал при немцах. Потом был мобилизован уже Красной Армией.
— Вы говорили о том, что гражданская война началась с приходом той самой телеграммы. Какими глазами вы впервые увидели войну?
— Сперва я видел ее предвестников: все воочию — разрушенные и обгоревшие дома в Москве, тупые и зверские лица. Толпы, которые осаждали подъезды запертых банков, жалких офицеров и газетные листки, где только и писали об одном: о крови, которая лилась везде.
— А как война пришла в Киев, помните?
— Мы с женой вернулись в город из Вязьмы, через Москву. Было это в начале 1918 года, если быть точнее — с февраля. До этого, в марте 17-го, я возвращался лишь за дипломом, но потом уехал.
— То есть, при вас тогда в город вошли немцы?
— Да. Помню, с железными тазами на головах явились — с фельдмаршалом Эйхгорном и обозными фурами. Впрочем, крестьяне у них потом все отняли.
— Как раскопали ваши биографы, вы юнкером при гетмане Скоропадском служили?
— Я бы не хотел об этом говорить. Одно могу сказать: террора я там насмотрелся всякого. А к Скоропадскому, да и к УНР у меня отношение сугубо отрицательное. В мой Город вдруг пришли какие-то люди, без сапог, но в шароварах, и заявили, что этот город — их, украинский, а вовсе не русский. Да и в них что украинского было? Только название. Они либо по домам расходились, либо вообще воевать отказывались. Потом все украинские дивизии в два счета из Киева выгнали. Да и кто был этот Петлюра? Миф революции. Отстроят потом царственный город, а память о Петлюре да сгинет.
— Но он же пользовался поддержкой у населения? Народ шел за ним. И помнит до сих пор.
— Народ преследовал свои интересы — в основном они касались того, чего бы такое отнять у помещиков. Народ был озлоблен и плохо относился ко всем: и к белым, и к красным, и к немцам, да и к самому Петлюре отчасти. Оперетка это все.
— Как жила ваша семья в условиях войны?
— Жили, конечно, сложно. Было решено поселиться коммуной, всей гурьбой. Я врачебной практикой занимался, вел приемы.
— Оружие в руках держали или только скальпель?
— Был мобилизован — но в качестве врача. Потрясений было много: пришлось от петлюровцев убегать, не хотелось оказаться впоследствии в Галиции. Сбежал, потом болел долго. А потом началась кровавая чехарда в Киеве. Окончания ее я не видел: я в 1919 году, в сентябре, уехал. Как врач я представлял ценность для всех враждующих сторон.
— Куда уехали?
— На Кавказ. Там же впервые «нюхнул пороху»: был контужен. Был в Грозном. Брали Чечен-аул: я воевал в составе деникинской армии. Но я вам этого не говорил.
— Тяжело было проиграть?
— Возможно, так мы были наказаны. Перед нами стоит тяжкая задача — завоевать, отнять свою собственную землю, захватить свои же столицы. Платить за все это будем неимоверным трудом: за безумство дней мартовских и октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих — да за все. Возможно, я слишком много видел в этой войне: бессмысленную бойню, трагедию мирных жителей, разрушенные дома и террор из-за бумажки в сапоге.